2.

Что, что? Говорят — в начале было слово? Может быть, может быть.
Глаза закройте.
Закройте, закройте.
Если вот долго держать закрытыми глаза, то сразу же можно увидеть и фигуры и линии, которые не представляют собой ничего, кроме смысла, увиденного в них глубиной Вашего сознания, которому, впрочем, мало кто готов безоглядно поверить. Лучше уж просто тупо наблюдать их. Калейдоскоп ничего не значащих стёклышек, готовых, в каждый свой новый поворот, составить Вам новую вселенную. Свою Вселенную.
Причудливо быть пустотой. Необходимо долго ждать, просеивая через себя тонны потоков Несбывшегося, чтобы уловить в нём нечто близко-сходное своей Природе. Природе «ничего-нет», природе «меня-нет», природе непознанного. Природе Невысказанного. И, уж, если попалось это Невысказанное в сети своей Природы... — большие последствия могут случиться. Ибо то, неоформленное, бесчувственное незнание вполне способно, попав в сходную структуру, начать действовать. Функционировать как непредвиденное обстоятельство. Как страх, долго живёт в неприкаянной глубине, но, при случае, обретает силу иль лёгкого волнения, или взрыва, взломки, сгущения непонимания, сбивки привычно-природного кода пустоты. Перевод его, кода, в другой, более похожий на тот, что в суматохе отпущен в Море: — оставлен, впёрт, впаян — в полый, невесомый, бумажный кораблик несказанного слова. Нет не слово было вначале! Во всяком случае — уж никак не сказанное. А так... Ничему не обязанное, оно застыло где-то посредине. И ждёт чего-то своего.
Того, что медленно сгустилось кругом. Не создалось, не вспучилось пока, не обросло, но лишь... Лишь густо стало тут, вкруг того, что осталось в пустоте. Густо стало вкруг того, что осталось после Апокалипсиса. Густо, пока только лишь густо, стало вкруг того, что сгорело в пекле вечного холода. Густо, густо было вкруг, по недогляду, неубранной, не зачищенной Невыговоренности. Тяжело ей внутри быстро растущих бесформенных содержаний, бесконечных структур, кодов, хромосомных обрывков, пустых полнот и полных пустот. Внутри всего, что наполняет собой любое, лишь колыхнувшееся, сонно ощупывающее себя сознание. Да!
Теперь его можно назвать и так! Раз уж оно так напряглось себя вспомнить — пусть. Пусть таковым и назовётся. Пусть. Не мешайте ему. Сгусток сей, медленно вращающийся, уже несколько обросший связями. Беременный какой-то стал он. Но не вырос, лишь, будто качество своё изменил. Не растёт, но, в то же время, меняется в нём что-то. Образуется, сдвигается, переливается, цветёт, начинает делиться — но всё без формы, без роста, все —переигрывается внутри там что-то. Но и это уже нечто. Хотя и пропадающее, теряющееся в фонах, что разворачиваются кругом: вон цвета заиграли, смотрите — все задвигалось, засверкало, вот чёрт, вау — глянь — по поверхности, какие кружева расцвели, в углах какая канва вдруг! Ба! Там... Смотрите!
Ах! Вы видели? Вот это блеск!
Ах! Вы видели! Вот это взрывчик! Небольшой конечно, но...
Ах! Вы видели... Да это ж... Ах. И ещё раз — Ах!
Туда, туда. Всё устремилось туда, в этот рваный, взорванный, клочками провисший по разлетающимся направления, мир. Полетело всё. Задевает, снова взрывается, схлопывается, рвётся в клочки. Клочки снова взлетают, разбегаются, разлетаются, разбавляются новыми содержаниями... Ух... Как они. Боже, Боже — Ах! Новый взрыв — вон ещё, вон ещё! Всё летит, кувыркается, сверкая и блестя новыми оперениями, примеряя и скидывая новые одежды. Время крутит себя в воронках, истончая энергию, превращая её в тонкие пласты и пластинки, и закидывая их далеко вперёд всему, что летит весело и прямо, без ребячьей дрожи, но с плавностью и мощью, быстро набираемого, опыта. Летит. И поёт. Да, да, поёт. Вся это многотонная катавасия взрывается, сшибается, расходится, вплетается и разрывается изнутри — и ... она ещё поёт! Слышите, слышите эти нотки, этот восторг новозатягивающихся пустот. Они летят. Они горды. Они, бренны, знают, что не вечны, но! — когда та вечность, где тот предел им! Оттого и песня. Оттого и музыка в движении том. Оттого и тепло кругом. Оттого и... Вах! — ещё взрыв! Рви! Рви! Рвись вселенная, давай, долбай всё, взрывай, расточай своё добро вкруг себя, твори, сотвори себя, давай, рви ещё, дожимай косную материю, чтоб, наконец, выскользнуть из неё могло некое бесплотное, более быстрое и лёгкое — ... Что, что там заскользило за Вселенными? Что? Мысль? Какая такая мысль. Что там, что? Да, Мысль, вновь рождённая, в хаосе родов забытая — выпросталась из ненужного, противного ей плена, и, вызрев, без единого знака, слова, символа — вплелась в расширяющийся поток захвата новых пространств и глубин и ... Хватай, бери, что-кто-сколько сможет — всё кругом для неё — этой материи, этой новой волны новых хозяев — всё Ваше — все, сколько возьмёте — всё, всё, всё...

И оно брало. Жадно втягивало, варило, перекодировало, создавало, разъединяло и сталкивало, мешало-перемешивало, рождало и испепеляло — жило. Жизнь. Жизнь. Настоящая, весёлая, в развитие прицеленная. Переворачиваясь и крутясь, она, сталкивала всё друг с другом, соединяла-разъединяла свои разрастающиеся части, женила и разводила их, окидывала и приближала. Она хозяйничала вокруг, плодясь, размножаясь, почкуясь, откладывая икринки, пожирая и себя, и своих, и чужих — всё кругом бурлило и жило, крутилось вкруг оси. Т.е. производило именно те действия, которые и есть — основания любых развитий любых систем — от низших — до — ... – впрочем, о верхнем пределе молодая система даже и не задумывалась. Хоть задумываться уже было чем — Мысль уже нашла свою материальную подоплёку — уже встроилась в телесные, живые организмы и в, ведающие выживательнымими необходимостями, группы клеток. И стала уже обрастать — твёрдая, костная ткань — Живой Материей. И везде — даже там, где жёсткие строгие правила организации потоков, обменов энергий и веществ, не позволяли никакой мягкости, никаких сантиментов в отношениях с чуждыми, неродными им элементами — и там тоже присутствовала Она – сестра её, владычица всего и вся — Гармония. Гармония расположений, связей, строгих линий; непредсказуемых очертаний всходящих высей — и, уходящих вглубь, утомлённых совершенством мира, — головокружительных пропастей. Владычица Косма, она с момента вхождения в мир, была уже с ним в ладу. Встраиваясь в системы, она уже и была, собственно, ими; она и вела их; и само их существование было благодарностью ей за непрестанное её присутствие в них.
Веером расходятся — блестящие осколки величайших прародителей своих — прототканей, неизмеримых глыб плоти, — того, что родилось от первого дуновения, невидимого шёпота, смещения чёрного НИЧТО — в лёгкую непохожесть на себя — что и было в самом начале.
Сейчас же — все эти бессчётные массы, горы звёзд, мириады расходящихся спиралевидных протогалактик, протовещество, протоплазма, протопсихическая энергия, протомиры, протопустота, — всё цвело, заводилось в скрученные, готовые к броскам в неведомые стороны, в неведомые грозди неведомых скоплений, в, неведомые числом, измерения. Готовилось и уже вдвигались в позиции; ждали — жгучей силы, вытянутого, протогазового выброса. Над всем царила власть этой Силы. Силы, не стряхиваемой, потрясающими протосистему взрывами. Силы лёгкой, как невидимая, неосязаемая проточастица. Силы плотной, яркой как шквал раскалённых обломков протозвёзд. Она, еденящая холода и голубых карликов, плыла над всем в эти предрассветные часы рождения мира и расставляла всё в диспозицию — всё для него — стартового мига. Для него, собственно, и вскипала восторженно эта прото, прото и прото. Ради этого мига, ради этой наносекуды, на свои позиции, на ещё чистой карте космоса, и выводились разбросанные многотонные камне-скалы; накладывались жёстокие правила жестокого космического излучения. Что то будет потом, во что оно всё разродится?
А как Она, покинутая нами в сердце расцвета нового Мира, чужая ещё здесь — меж печами миллиардно-градусных жёлтых гигантов, меж душных газовых скопищ, в плотной, ледяной, блестяще-чёрной пустоте – куском мягкой плоти – Она – натянувшаяся в отчаянной попытке вспомнить недоступное себе. Ткань, тончайшая плёнка — где? Что? Незаметный сгусток, некое малоотличимое от всего вокруг, лёгкое уплотнение — то ль подтёк от медленно тающей протопустоты, то ль капля влаги, сконденсировавшаяся на стыковых сочленениях белых и тёмных энергий; маленький, потому ещё дружелюбный осадок, здесь оказавшийся. Здесь, посреди, раздражённой неизвестностью, туманной пыли, с 20 миллиардами в 128 степени шаровых скоплений внутри каждой пылинки, — среди них, пылинок этих, и развернулась — как под заклинанием, наложенным на неё изначально — лёгкая, кусочком, сгустком — новая, одна пока только — Ткань. Не похожая ни на что вокруг.

— Чем же непохожая?
— Так, вроде — двигается.
— В каком направлении?
— Шевелится просто себе и всё.
— А зачем?
— Так вот же... Получилось у неё и всё.
— По-лу-чи-лось? ...Ну, раз получилось — пусть теперь дальше бытует. Бытовать-то оно умеет?
— Научить бы, да оно само, наверное... Код в ней есть. Следовать ему только и будет — и всё.
— Да, коды пока нас нигде не подводили. Кстати, не задумывались — откуда они? Эти кодировки?
— Для всего, что сейчас готово уже, и вот-вот двинется по своим судьбам — это и не важно. Там пока и некому задаться вопросами. Там вообще — ничего — нигде — через пару нанусек (наносекунд) и не останется, ни громика, ни гробика. Ничего от прежних не останется. Первая ступень носителя. Но они никуда не денутся. Они пройдут свою грозную судьбу и обнаружатся потом в самых необычных местах. Чуть — не в мыслящих синапсах Чёрных Звёзд. Неисповедимо всё. Не поймано. Не приколоть булавками к гербарию.
— Ну, что, вперёд?
— Да.
— К жизни? К красоте, уверенности? К счастью? К единой сущности всего живого и неживого? К слиянию индивидуального в единое? К зачатию в этом слиянии нового лучшего, красивого, крепкого? К уходу частиц сознания, вплетения их в новые мозаики новых жизней?
— Да.
— К ласковому морю?
— Почему морю?
— Туда! К неге уверенного ВременнОго движения? К любви? К нахождению-единению элементов?
— Да.
— Всё идёт как надо?
— Да.
— Ну, тогда! ...Ах, да — все готовы?
— Все.
— Все-все?
— Нет, не все.
— Что там?
— Там, видите ли, что-то уже родилось.
— Пусть. Радость движения соков и токов в его живой Вселенной будет ему первому и дана.
— Он то и против.
— Что — против?
— Он — против. Ему сказать что-то надо.
— Что надо ему сказать?
— Да, вот, не изволите ли сами — говорит, что начать надо со слов.
— Какие, к чёрту, слова, зачем? Идите, командуйте. Пуск и всё.
— Но он — против. Консенсуса нет. Не начнём.
— Козёл он, Ваш говорун. Ну, пусть начинает, только побыстрей. Что он там ещё хочет говорить? Какое слово?
— Спросите его сами. Слово, говорит, — заветное, слово вначале было и всё тут. Никакого консенсуса.
— Он всё это по коду творит?
— Нет, не пойму — как оно тут оказалось... Коды. Малое Нечто. Уплотнение вещества непонятно откуда. Но материя живая. На хромой кобыле её ... Хм. Извините.
— Извиняю. А не может он не высказываться? Оставить, так сказать, это слово невысказанным.
— Не знаю. Спрошу. Говорит — хватит невысказанности — сотни нанусек (наносекунд) молчали — говорить пора. Вначале, говорит, было слово.
— Бог с ним, пусть говорит. Пусть выскажет вначале слово своё. Пусть будет у них Богом. Пусть и назначает всё там. Пусть у них там вначале и будет это. Ничего не случится — выскажется, но только коротко. Ну что — заговорил?
— Да, кажется. Читает что ль что-то. Они там всё быстро схватывают.
— Итак, готовы?
— Да.
— Все?
— Да.
— Ну, с Богом! Вперёд.
— Пошли. Начали. У-у-х!!! Как всё сразу! Ну скорость! Всё по плану?
— Конечно, ведь и нет его у нас.
— Да, всё правильно. Боже мой, как хорошо! Как правильно! Всё самозарождаются прямо тут, но красиво, безусловно красиво!
— Да, всё выверено, выстроено, развивается.
— Да, да, правильно. А этот... Который только что... Слово говорил. Как он, как у него?
— Он говорит всё ещё. И, кстати, в других местах тоже заговорили. Или вот-вот заговорят.
— Говорят, значит. Ну что ж. И что говорит тот, первый?
— А вот, послушайте сами. Кстати, у него там, в его Вселенной, всё получается лучше всех, послушайте...

...вот, увидите, посмотрите: где слова будут говорить, там всё быстрее расти будет. Сады и дома; школы; и все там будут довольны и счастливы; и все горды и независимы; и приплод будет большой; и деньги; и честны все друг с другом; и крепко всё будет там.
И Солнца их мягко греют; и Луны их светлы и красивы, и притягивают волны морские к себе и взгляды, красоту взыскующие. Отдавать — там высокая радость; и это понимают; и счастьем светятся глаза любимых, обласканных, в тёплые меха завёрнутых, женщин. И сильны и ответственны, и полны забот о детях своих, выстраивают сильные мужские руки будущее своих родных, любимых. Глаза их женщин синие, большие, блестят. Они ждут. Ждут, когда случится ... — прикоснётся, наполнится, лёгко войдёт... и задохнутся двое восторженно от немогущего существовать на свете — этого невероятного счастья — дышать одним воздухом, быть рядом, всегда видеть это запрокинутое лицо, с прилипшими влажными волосами, разметавшимися пред влюблённым — в это лицо, в эти глаза, в эти синие глаза — взглядом родного человека, слиться с которым — счастье. Смотрите — как они трагически прекрасны. Яркий ласковый солнечный ветер тянется, обозначая направление к безоблачному счастью. Солнечный безвоздушный поцелуй, ниспосланный в синюю бесконечность, наполненную океаном Любви; купающимся там детям, не знающим, что есть разница между хорошим и плохим. Всем мужчинам, женщинам, крепостью связей своих внушающих почтение любому. Любому, — вздумайся ему ступить на Землю сию обетованную без амулетов вселенской Любви.
Так, так будет там, так.
Ткут там женщины сети безопасности жилищ своих и нить та связует их дома и души мужчин их; и бегут по ним, по нитям, токи от сердец. Кровь их толчками излучает любовные импульсы и летят сии Любви молекулы к мужественным плечам, глазам и душам. И привносят они в сердца свет и тепло. И в сердцах тех, свет и тепло возгораются ещё больше. И дети их, видя эту ласку душевную, напитываются ею, и оставляют себе часть её — в будущее понесут они семя любви и покоя. И посадят его, семя, в лесах и полях, что вокруг раскинулись. И взрастут в полях всходы новых, доселе неведомых цветов и растений; нивы заколосятся и отдадут потом в корм и себя и прану жизни своей — тем, кто посеял их сюда. И возрадуются малые те; и в восторге своём, не ведая — что это в них самих то счастье возрастает, — будут они возводить вверх свои чувства благодарные и храмы возведут. И там предадут себя верховенской Силе. И будут молиться. И будут говорить много про то, кто дал им счастье сие: быть здесь; любить друг друга; отдавать друг другу тепло и семя своё; и шить одежды из мехов; и растить детей из Любви; и брать Любви той от Солнца, и нежиться в свете Лун, на воде серебряные нити вышивающих. И идти по нитям сим, аки посуху. И не ведать ни страха, ни горя, но лишь благодарности за благолепие сие вверх взметать. Ибо в себе иметь это всё — слишком... Слишком счастливо. Слишком солнечно. Слишком космично. Слишком много внутри — вселенского вечного, в души живые встроенного. Слишком много в них всего — так, что и не высказать всё. Так много в них счастья, что и не передать ни взглядом, ни прикосновением, не надышать потоком, вздымающим Любовь в выси запредельные... Так всего будет много, что и не высказать.
Так. Так будет там, где Слова будут вначале всего! Так. Так. Верьте мне...

— Вот как говорит он, слышите?
— Странно. Говорить о невыговоренном. Ведь ещё больше останется там Несказанного, чем больше слов тех прибудет. Чем больше прибудет — тем боле слов им не хватит. Ну, что ж — пусть невысказанным и остаётся. Пусть. А море пусть не плёщет волны на те берега. Пусты берега ещё. Дайте им самим полно вкусить и пустоты брегов и полноту солёного опыта. Пусть построят они дома, красотой и удобством дополняющие их внутренний мир и покой. Пусть в домах радость и тепло сияет даром, не требуйте платы за Любовь. Она сполна одарит Вас, всеми Вашими, в неё затратами. Она сама отпустит Вам щедрой мерой всё, что Вы у неё взять сможете. И потому – прав он, говорящий, — светло и чисто в домах их. Светлы, чисты улицы и дворы, дороги и механизмы. Добры и умны школы их. Благодарность — вечная и неразменная — будет им главной валютой. Не деньги правят у них свободой выбора, но наоборот — ведь, чем их больше, тем меньше времени на Любовь. Потому будут стремиться они раздать эту неприятную необходимость — и не пользоваться ими.

— И города их — живы. Города, любят свои здания, сами растят их и заботятся о них. ДомА знают своих жителей и стремятся к ним, своими хозяевами, если те, из нежности не захотят дать Дому своему свободу. Если ж дадут — плачет Дом. Становится в нём пусто. И слёзы прольются на прекрасные цветы – розы, что всходят на поляне пред Домом сим, в одиночестве оставленном. И ухаживать за Домом тем станет Город; как сына любимый отец растить будет, развивать и, когда обновится, будет Дом тот служить новым хозяевам, совсем как родственник станет он им. Белый, чистый город — красив и умён, и гордятся живущие в нём, и детям Дома свои дарят.

О, нет. Остановите их, стойте! Море! Кого ласкаешь ты снова, волнистым шёлком своим? Кого ты слушаешь, затаив шум волн прибрежных? Что слышится тебе в бормотании вошедшего в тебя, беловолосого красавца воина? Что защищать призывает он, стоя лицом к тебе — спиной же обращён к Городу и соплеменникам? С улыбками протягивают они ему свои чаши с вином.
Но не гордость заставляет его отводить от себя подарки. Нет — печаль. Переполнен, как и другие, благодарностью ко всему, — он часть своего счастья другим отдать хочет, но другую часть! Код слова!
Код слова Несказанного бытует в нём. Дрожит воин, но рвётся из груди, заставляя снова и снова произносить его, не ведая конца его —, не зная его правды — повторяет он снова и снова — Слово. Не слушает никто его, не умеет понять пока.
И берёт он стило и пишет. И слово из сказанного превращается в писанное. И стало их много в бумагах. И переписывать их стали, и наполнились храмы и хранилища словами написанными, и ещё много больше слов Сказанных взошло. И было всем интересно и радостно. И веселы стали людей. И познали многое через слова эти высказанные. И почти не осталось Несказанного.
Почти не осталось того, с чего всё и началось. Того, что потеряли люди, не умея хранить главное. Разменяв на слова то, что долго ещё оставалось в частицах тёплой человеческой материи. Что, собственно, и есть — Она, до дна не выпитая. Живая Душа, коль напоят её слезой морской — не уйдёт, не затянет её песком Времени, не отдаст она силу свою на всеобщий жертвенный костёр, но затаится, вползёт в укромные складки сердца и оттуда переждёт, когда закончится рассказ. Когда закончится история. Когда закончится мир. Ибо Мир наш – и есть рассказ этот, и пока длится он – живы и мы, и жив мир. А как взломаются гордые Дома, как вырвется наружу гармония, убранство домов тех, внутренний мир их, то и увидите нежданно её – невесомую; встретитесь с ней взглядом и поймёте – оставила она Правду, не растратила, сохранила код в капсуле, хранящейся до последнего морского всхлипа. Лишь она сможет передаться сущему и войти в новое. Ничто не сможет затянуть её в последнюю игру Мира. Никто. Я знаю это. Потому и люблю вечерами стоять у моря. Далёкие мачты Уходящих в ночь — хранимы умной водой Земного Дома. И знаю я — лишь раз смогу перейти тёмный ручей. Но Она не оставит меня — лишь затаится до следующей встречи. Придёт в другой одежде – узнаю; знаю — встретились раз – значит и правда, мы будем всегда. Ничто не кончается. Ничто не произойдёт с любимыми — мы увидимся. Даже если не узнаем и не полюбим, иль оттолкнём их. Всё будет: и сад, и ребёнок, и ласки, и битва, и мир, и звёзды, и город, и бой, и смерть. Не уходите. Увидимся обязательно. И море нас вспомнит. Ведь, всё ему достанется.
Кати свои волны с Севера на Юг. С одного конца Вселенной — на другой. Утри слёзы. Зачем эта соль — мы всегда сможем жить вместе. Ты наполнишь мой вдох солнечной праной, я же — отдам тебе Любовь — некошеную дикую ягоду. И честную правду о том, что было в начале. Потому и честную, что сказать я её не могу — мысль несказанную. Потому как и не было её тогда, мысли. Потому как в начале не было его, Слова. Это уж потом... Это уж там в конце только... Но в начале...
Нет. Не было.

Октябрь 2005